Все хабаровские бары, несмотря на их достоинства, грешат, по нашему мнению, одним серьезным недостатком - они просто бары. Они не привязаны к какой-либо идее. В Европе и Америке есть, к примеру, бары для сексуальных меньшинств, для моряков или членов разных партий. Почему бы нам не сделать, скажем, бар для коммунистов, Делов-то… Ленина перед входом воткнуть, зал обвешать красными знаменами, интерьерчик изукрасить помаразматичнее да цены сделать поменьше. У нас даже готово примерное меню: на первое - гороховый супчик “Залп Авроры”, на второе гуляш “по-комиссарски”, закусить можно салатом “Зимний”, а из алкоголя - водочные коктейли “Ленин в розливе”, “Кровавая Фанни” и “Щорс побери”.

Кстати, идея коммунистического бара сама по себе не нова. Мы расскажем вам о трех таких местах.

Москва. В белокаменной на улице Герцена расположен хорошо знакомый аборигенам небольшой кабачок под названием “Прошлое”. Имя говорит само за себя. В холле вас встречает миниатюрный такой, сидящий в кресле дедушка Ленин. Как всегда с протянутой рукой.

Зал очень уютный, в основном, благодаря развешанным на стенах шелковым знаменам и переходящим вымпелам с девизами типа “Ударнику коммунистического труда” и “Победителю социалистического соревнования”. Сидя за столиком, приятно изучать эту монументальную, бархатную, никому не нужную роскошь, вспоминать ушедшее (навсегда ли?) страшное время тоталитаризма.

Кстати, несмотря на столь яркий, претенциозный интерьер, блюда в ресторане “Прошлое” подаются самые обычные, и цены несколько ниже, чем по всей Москве.

Амстердам. В столице Голландии социалистическая символика используется ресторанами вовсю. Два наших земляка, будучи в этой стране, наткнулась, например, в самом центре Амстердама на Ленина. Ленин оказался то ли картонный, то ли деревянный, но выглядел очень натурально. Покоился дедушка (опять-таки задорно откинув руку - эдакий зазывала) возле входа в бар.

Внутри бар оказался снизу доверху обит черным. На полу сидели человек двадцать молодых людей, все хлебали пиво и покуривали травку. Разговаривать в баре не представлялось возможным - все заглушал тяжелейший трэш. Вообще-то, забегаловка так и называлась: “Хард Рок Кафе”. Обескураженные Виктор и Анатолий, ничего не заказав, вышли. Они долго не могли понять, зачем у входа торчит голландский Ленин? А что тут непонятного - он ведь тоже “тяжелый металл” любил. Особенно броневички, бронепоезда и матроса Железняка.

Лос-Анджелес. В этом кошмарном мегаполисе, к идее “красного” бара подошли на редкость серьезно - на Оушен-энд-авеню бар “Пати Пати” посещают только партийные и только члены какого-то там профсоюза.

В этом баре побывал наш эмигрант из Хабаровска по имени Вова.

“Пати Пати” (“Партийная вечеринка”) представляет собой комплекс из нескольких помещений. Помимо бара как такового, там есть бильярдная, диванная, бассейн и небольшой зальчик для игр в регби. Пропускная система очень строга. “Пати” - чисто американский бар - здесь подают только алкогольные напитки и пиво. Никаких гамбургеров и сандвичей. Цены, на наш взгляд, просто чудовищные - кружка темного пива - 3 доллара. Ленин в интерьере не предусмотрен, но зато картин множество. Над стойкой красуется несколько лозунгов, но в основном они касаются прав профсоюзов. В “Пати” не слушают песни революции - в баре играет кантри, которое американцы почитают национальной музыкой.

А что остается нам, ведь у нас нет ни подобных клубов, ни социализма, Мы, пожалуй, ответим словами известного советского писателя Н. А. Островского: “Жить нужно ТАМ, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы”.

Макс Молотов, Петр Агафонов

(Москва - Амстердам - Лос-Анджелес - Хабаровск)

Источник: Молодой Дальневосточник

Довольно неоднозначный подарок к грядущей годовщине революции сделали всем пользователям сети Интернет несколько московских программистов-неопессимистов. В сетевое пространство ими была запущена программа “Виртуальный мавзолей Ленина”. Теперь любой пользователь может, не выходя из дома, побывать в склепе вождя.

Виртуальный мавзолей выглядит очень реалистично - тот же полумрак, те же серо-черные мраморные тона отделки, та же лестница вниз под землю. Не хватает только очереди. При желании можно даже посмотреть на него сверху. Никакой охраны вокруг не видно - только вы и Ленин. Эдакое свидание с мумией. В обязательном порядке предусмотрено возвращение на поверхность. Словом, очень увлекательно. Программу можно переписать себе на компьютер и в свободное от митингов время снова и снова наслаждаться нетленным телом “вечно живого”. В виртуальном, разумеется, смысле.

Программа сразу приобрела небывалую популярность у “левых” всего мира. “Некоторые не вылазят оттуда по нескольку часов”, - утверждают авторы. Кстати, следующим шагом программистов станет, по их словам, создание виртуальной кремлевской стены с возможностью самозахоронения в ней своих виртуальных останков.

К авторам проекта поступает множество вопросов. В частности, спрашивают, что будет с сетевым мавзолеем, если из настоящего мавзолея вынесут дедушку Ленина. Компьютерщики отвечают, что вынос дедушки Ленина - очень опасный симптом. Ведь если так пойдет дальше, очередь может дойти и до самого внучка - Владимира Ильича.

Адрес виртуального мавзолея: HTTP: //. WWW: Lenin. RU.

Макс Молотов.

Источник: Молодой Дальневосточник

Молодая и очень симпатичная девушка, живущая в пригороде Хабаровска, любила веселье во всех видах и так в этом преуспела, что не заметила, как забеременела. А поскольку образ жизни у нее был весьма бурный, то по врачам ей было некогда ходить. И в роддом она, ясное дело, не успела доехать, родила у какой-то тетки в селе, где предавалась дегустации спиртных напитков. Ну, подумаешь, бывает и такое огорчение. Потом пришлось к врачам обратиться, и при обследовании обнаружили у ребенка массу болячек, помимо того, что был он недоношенный. А может, и доношенный - охота была бы высчитывать такие мелочи. Забрав ребенка, его счастливая до невозможности мать поехала к себе - надо же отметить событие.

Тут сработала еще неотмершая система охраны материнства и этого самого детства: фельдшер села сообщила, как положено, куда поехала мамочка с новорожденным, дескать, встречайте, берите на учет и так далее. С этим у нас строго. Прибежала патронажная сестра - все нормально, на столе торт, конфеты шоколадные, словом, праздник. А как насчет смесей для ребенка, всякого детского питания? “А он не хочет, - невозмутимо ответила мать. - Захочет - пойду и куплю”. Ну, ребенок, видимо, не мог внятно сказать, хочет он есть или нет, и вообще, почему из-за него образ жизни менять? Значит, его можно оставлять одного, не помрет за три дня. Поорет и перестанет.

Врачи должны следить за прибавкой веса. И когда прибавку эту они не обнаружили - сообщили в администрацию. Та - в отдел по делам несовершеннолетних. Забегали уже не только врачи, но и милиция. Так до сих пор и бегают озабоченные и хмурые - с них первых стружку снимать будут, тем более что уже был прецедент - умер четырехмесячный малыш от недокорма, и всем досталось. Этот же ребенок почему-то не умер. В июле материалы на мамочку пошли в отдел опеки - там засомневались, может, не надо материнства лишать?

Ну, в самом деле - ребенку уже 8 месяцев, весит он 5 кг с копейками, болячек все прибавляется. А суровую больничную действительность мамочка не может переваривать, какое уж тут лечение! А зачем ей этот скелетик, обтянутый кожей, который беспрерывно вопит и мешает спать? Ну, не было бы денег - так ведь сожитель вполне обеспеченный, хоть и не совсем крутой, но коммерсант, и на прожитье давал 50 рублей в день неукоснительно. А если ребенок есть не хочет - это его проблемы. Колбасы и водки купим. Кормить его чаще раза в день - излишняя трата денег и вообще расточительство. Наверное, маленькая жертва экономии еще и не писается - просто нечем, а то, представляете, пеленки стирать надо будет?!

Милиция вежливо спросила сожителя: как его мужское достоинство мирится с этой ситуацией? А вот как: не уверен он, что это его собственный ребенок. Был бы его, тогда, может, и пожурил бы мамочку. А так… Из-за чего, собственно, сыр-бор поднимать? Да и вообще, некогда было даже ребенка зарегистрировать, какие уж тут режимы питания. А то, что при гипотрофии третьей степени ребенок самостоятельно есть не может от слабости - его проблемы, всего-то 26 процентов нехватки веса.

А чтоб докучливые визитеры не надоедали - дверь им не открывать. Застыдили и застращали. Экспертизы всякие назначают. Какое их дело, что у девушки алкоголизм второй стадии?

Есть в УК РФ статья 156, которая предусматривает наказание родителям за неосуществление ими надлежащего ухода за ребенком. Ну, я бы сказала, наказание символическое, а не смертная казнь. Дело по этой ласковой статье было возбуждено в конце августа сего года. Тут получилась интересная бюрократическая закавыка: надо ребенка забирать у мамочки? Надо. Лечить, поить, кормить? Надо. А кого же мы тогда будем судить, если девушку родительских прав лишим? Она же тогда не будет перед законом “родителем, опекуном или иным лицом, осуществляющим уход…” и так далее. Судить ее надо? Хотелось бы. Тогда она должна быть тем самым лицом… И так далее. Дело тянется, отдел опеки выжидает. Ребенок находится у мамочки, с одной новостью - сожитель ее выгнал, и теперь она проживает у своей мамаши, которая, по отзывам милиции, “еще хуже”.

Как же быть? Сделать из ребенка недоумка - проще простого. Надо его не кормить, не лечить и, желательно, ежедневно бить. Можно палкой или арматурой. А если у него порвется печенка, так врачи заштопают. Ребенок не признается - сам упал. Педиатрам есть много чего на эту тему рассказать. Сам ребенок в милицию не побежит, привык бояться милиционеров. Врачам жаловаться - у них своей работы невпроворот. Кстати, если вы обратились в больницу с синяками и шишками - милиция будет знать и сама к вам явится. А если избит ребенок - ерунда, у него есть законные представители, пусть и представляют его интересы. Сами избили, сами и защитят. До какой степени бесправны дети - судите сами.

Светлана Рыжкова

P. S. У этой темы много аспектов. Совершенно иной поворот читайте в рубрике “Общество”.

Источник: Молодой Дальневосточник

Не за горами тот день и час, когда будет назван еще один претендент на звание чемпиона Хабаровского края по анекдотам (напомним читателю, что чемпион станет еще и обладателем телевизора). Кстати, октябрьский победитель получает в качестве приза электрочайник.

Мы же знакомимся с новыми участниками октябрьского тура:

№ 18. Роман САКАЛЬ с анекдотом об излечении:

Больной спрашивает у доктора:

- Скажите, доктор, у меня есть шансы на излечение?

- По статистике с вашей болезнью выживает один из ста.

- Значит, мои шансы равны нулю?

- Да нет, вчера умер девяносто девятый.

№ 19. Рустам СЕРГЕЕВ с анекдотом про погоду:

По центру оживленной автодороги идет старушка. Ее останавливает милиция:

- Бабушка, вы почему посередине дороги идете?

- Да, милок, по краю-то по радио дождь передали.

№ 20. Ольга М., продолжающая сохранять свое инкогнито, с анекдотом про крутого:

Купил новый русский тамагочи. А заниматься с ним ему некогда- стрелки, разборки, совещания… Ну и отдал он тамагочи жене:

- На, - говорит, - следи за ним, чтоб не сдох.

А сам в сауну отдыхать. В бассейн пошел нырнуть, а на столике пейджер оставил.

Возвращается, а “братки” ему говорят:

- Ну, ты крутой, в натуре. Целый зоопарк дома развел!

- ???

Те ему показывают пейджер, а на нем сообщение от жены:

“Твой дельфин спит, за динозавром говно убрала, а пингвин все равно сдох, сколько ни кормила”.

№ 21. Ольга РЕЧКАЛОВА с анекдотом о тараканах:

Мужика замучили тараканы, ну, друг и подсказал ему способ, как от них избавиться:

- Пройдись перед сном по всем углам и громко говори при этом: “Жрать нечего, жрать нечего”. Они услышат, что жрать нечего, и уйдут.

Мужик так и сделал. Лег спать. Вдруг среди ночи его кто-то толкает в бок. Зажигает свет и видит: все тараканы стоят у края кровати, а самый рыжий и усатый говорит:

- Вставай! Мы тебе пожрать принесли.

№ 22. Нина ЦИРУЛЬНИК с анекдотом про влюбленных:

- Милый, ты не хочешь вести меня в загс? Ты же уверял меня, что ты - мой раб, а я - твоя царица!

- Говорил, но рабу ведь нельзя жениться на госпоже!

Присоединяйтесь к участию в нашем чемпионате! Присылайте свои любимые анекдоты по адресу: г. Хабаровск, ул. Гоголя, 21, редакция “МД”. На письме обязательно пометьте - на чемпионат по анекдотам, и не забудьте указать свои имя, фамилию и род занятий. А если какой-то из анекдотов заставил вас долго и упорно смеяться, сообщите об этом по телефону 23-63-33. Ведь победителя выбираете вы!

Источник: Молодой Дальневосточник

Жил-был в конце восьмидесятых в Хабаровске талантливый радио- и просто журналист Гарри Резниковский. Хабаровчане должны еще помнить его блестящие молодежные передачи на краевом радио и репортажи в “Молодом дальневосточнике”. Вот уже несколько лет как Гарик сменил место жительства - с Дальнего Востока на Ближний. На исторической родине он попал туда, куда не попадал в Совдепе: в армию. Его заметки о прелестях израильской армейской действительности, имеющей родовые черты схожести с нашей, мы и предлагаем вашему вниманию.

- Форма тебе идет, - сказала жена. Я посмотрел в зеркало. Оттуда на меня глянул длинный субъект в хаки с недельной щетиной и красными от недосыпа глазами. И все-таки жена была права: ему, то есть мне, действительно шла военная форма. “Шлав бэт”, или отбывание воинской повинности для граждан, угодивших в Израиль в зрелом возрасте, начинается с курса молодого бойца - “тиронута”. Гражданина повесткой вызывают в военкомат и отправляют на специальную базу, где он в течение трех недель учится стрелять, пользоваться рацией и оказывать первую медицинскую помощь.

В массе своей граждане стремятся увильнуть от “тиронута”. Не то чтобы они не хотели выполнять патриотический долг, но… Вот граждане и заваливают военкомат справками, письмами и обращениями.

Как правило, эффект от всех этих бумаг - нулевой. Большинству “отказников” обещают, что все их проблемы решатся на БАКУМе. БАКУМ - это сборный пункт, на сборном пункте вас фотографируют анфас и в профиль, отдельно фотографируют зубы, делают рентген и прививки, берут отпечатки пальцев. Там же вам вешают на грудь медальон с именем и номером. Еще два похожих медальона прячутся в специальные карманчики в ботинках. Теперь, какая бы участь ни была вам уготовлена, вас (точнее то, что от вас осталось) можно будет опознать. Едва ли это утешит вашу родню, зато несомненно поможет ей материально.

На сборном пункте нам выдали форму и тяжеленные армейские ботинки. Теперь мне понятно, откуда эта шаркающая походка, по которой бойца ЦАХАЛа (ЦАХАЛ - Армия обороны Израиля) можно узнать даже в полной темноте. Нам также досталось по мешочку, где лежали пульверизатор с ружейным маслом (замечательно подходит для чистки обуви), кисточка для чистки оружия, отвертка, ножик и много других полезных мелочей. Это и огорчало. Казалось, что пока все не износишь - домой не уйдешь. А износить армейские ботинки - ой как непросто.

Наша база принадлежала дивизии НАХАЛ. Но “басис тиронут” он и есть “басис тиронут”, и куда бы ты ни попал, всюду будет одно и то же - палатки, стрельбы и мальчики-девочки с нашивками сержантов, которым выпала возможность отдавать приказы если не своему папе, то, как минимум, старшему брату. Согласитесь, это ужасно приятно: построить пап в колонну по три и скомандовать им: “Шагом марш!”

“Мефакед” - это командир. А “мефакедет” - тоже командир, но женского пола. У нас в энском взводе был командир, “мем-мем”, “мефакед а-махлака”, была девушка-сержант, его заместительница, и три командира отделений, два парня и девушка. Командиры взводов успели отслужить чуть больше полгода, в которые уместились “тиронут” и специальные курсы. На курсах их учили, как следует говорить с таким трудным контингентом, как мы.

“Мевугарим” - так они нас называли, наши наставники в ратном мастерстве, - то есть взрослые, зрелые, пожилые. На курсах этим мальчикам-девочкам объяснили, что путь к ожесточенным сердцам “тиронутников” можно проложить при помощи двух фраз: “Ты меня уважаешь - я тебя уважаю” и “Вы не дети восемнадцати лет, а взрослые люди”. Не прошло и недели, как всю энскую роту начинало тошнить, едва кто-то из командиров произносил сакраментальные слова.

Энская база постоянно принимает группы новых репатриантов. Может быть, поэтому многие командиры - сами новые репатрианты. Или дети новых репатриантов, еще помнящие язык родителей. Но говорить по-русски им запрещено. Категорически. Даже если стоящий рядом боец на чем свет стоит ругает командира, тот и вида подавать не должен, что все понимает, обязан терпеть, прятать обиду. Это, с одной стороны, понятно - армия израильская, в ней принято говорить на иврите, и никто тебе в бою переводить не будет, так что давай, старайся, запоминай команды. Но, с другой стороны, по-английски командирам говорить можно. Бывало, что командиры, путаясь в непривычных лингвистических конструкциях, объяснялись с подчиненными языком Шекспира, но на язык Толстого не переходили никогда - ни-зя, приказ такой.

Кстати, больше всех кричал на нас именно командир из новых репатриантов. Наверное, чтобы не обвинили в том, что потакает своим. Чем больше он кричал, тем меньше его слушались. Наверное, чтобы не обвинили, что со своим ладим лучше.

Прежде всего нас пытались приучить к строгой армейской дисциплине, беспрекословному подчинению приказам и курению только в отведенных местах. Получалось не слишком хорошо… И лишь одно правило соблюдалось неукоснительно: куда бы ты ни пошел, оружие всегда следует брать с собой. Объяснялась такая восприимчивость к слову армии просто - за утрату оружия полагается семь лет лишения свободы.

Вообще-то, в армии с нарушителями разговор короткий: проштрафился - не отпустили домой, сиди в субботу в части, три нарушения - военный суд, а это штраф или арест. Но нас субботним заточением напугать было трудно, а до суда дело не стали доводить сами командиры. Так что курили мы где получится, а не где положено, с командирами пререкались, в столовой начинали есть без команды.

На время “тиронута” нашим домом стала палатка. Это ветхое сооружение, открытое всем ветрам, плохо защищало от дождя и совсем не спасало от солнца. Внутри впритирку помещалось десять железных коек. Каждому бойцу от армейских щедрот полагались поролоновый матрасик, спальный мешок и два одеяла. Койку следовало делить с верным другом - М-16. Обычно на ночь ее клали под голову или устраивали вдоль тела. Приятных снов такое соседство не навевало.

Койки на базе полагается заправлять строго определенным образом. Сначала матрасик обтягивается одеялом по установленному Генштабом образцу. Потом производится “типуль арба” - спальник сворачивается в четыре раза и укладываться на койку так, чтобы застежка была обращена в сторону, противоположную ко входу в палатку. Далее наступает самый ответственный момент - “типуль шмоне”. Второе одеяло необходимо сложить в восемь раз, причем все восемь складок должны быть одного размера и выстроены в линию. Эту сложную процедуру нельзя проделать в одиночку. Только благодаря товариществу и взаимовыручке бойцы могут справиться с “типуль шмоне” в сжатые сроки, отведенные командирами. Далее все барахло заталкивается в два “китбека” - расписанных десятками фамилий солдатских мешка - и укладывается на койку так, чтобы нарисованные на днищах китбеков цифры с номером роты глядели в сторону входа. Сверху укладывается собственная сумка.

Даже в туалет нельзя было идти без автоматической винтовки. М-16 всегда должна быть под рукой - в столовой, в душевой, в сортире. Надо хотя бы раз пережить это, чтобы понять, что чувствует человек с ружьем, пытающийся устроиться в крошечной кабинке. Сверху донизу стенки и дверцы кабинок были испещрены плодами умственных усилий бойцов. Надписи на многих языках касались в основном двух тем - противоестественных сексуальных наклонностей сержантов и долгожданной свободы. “У свободы нет цены, зато у нее есть дата”, - написал какой-то израильский новобранец. У нас говорили: “Дембель неизбежен”.

Нам были дарованы привилегии, о которых и мечтать не смеют солдаты срочной службы. Нам было позволено говорить в столовой, правда, негромко. Нам было позволено ходить в столовую - срочник должен передвигаться по “басис тиронут” бегом. Нас почти не мучили зарядкой. Нам даже - вот он, подлинный апофеоз, - назвали имена командиров. Система подготовки новобранцев в израильской армии скопирована с американской. А там на новичков орут абсолютно анонимные сержанты. В Израиле солдаты узнают имя своего “мефакеда”, когда курс молодого бойца завершен и наступает День сближения. Отныне солдат может ходить, засунув головной убор под погон, и называть бывшего наставника “ахи”, то есть “зема” или “братан”.

За время “тиронута” с нами проводилось много задушевных бесед. От души сочувствовали. Особенно яро сочувствовал “кабан” - армейский психолог. Дама в офицерских погонах говорила: “Ах, как я вас понимаю, это так тяжело” - в ответ на любую фразу, начиная с первой, когда боец называл свое имя. А потом неизменно добавляла: “Но делать нечего. Служить надо”.

Проверки оружия проводились по много раз на дню - нас постоянно подозревали в разгильдяйстве, и оттого раз по пять на дню над палатками звучало: “Нэшек шишим маалот” (“Оружие под 60 градусов”). Завершив проверку, боец был обязан доложить: “Нэшек парук, бадук вэ нацур” (“Оружие разряжено, проверено и поставлено на предохранитель”). Устав от частых повторений, мы несколько разнообразили этот ритуал. После клацанья затвора над шеренгой раздавалось: “Нэшек парук, бадук вэ насуй” (“Оружие разряжено, проверено и женато”).

Среди прочих команд, особенно полюбившихся бойцам, была вот такая. Ее подавали в тот момент, когда надо было куда-нибудь идти. “Шней турим! (“В колонну по два стройся!”) - кричал командир. - “Ле кивун а-у” (“В этом направлении”). И указывал направление рукой. После очередного ауканья на взвод нападало неприличное веселье. “Кивун а-у” кричали хором и направление указывали - положив левую руку на локтевой сгиб поднятой правой. Жест этот интернациональный, командиры его знали. И очень расстраивались.

Наш взвод не был образцово-показательным. Наоборот - к нам попали все, кто попробовал увильнуть от выполнения священного долга. Увиливать в Израиле можно долго - но потом все равно поймают и отправят в военную тюрьму. Самое обидное (хотя с точки зрения государства это достаточно мудро), что пребывание в военной тюрьме не освобождает от необходимости отбыть положенный срок на военной службе. Отсидел сколько дали, поупражнялся с метлой, покушал постный супчик, и тут же тебе повестка - “Прибыть такого-то числа”. Хорошо еще, если дадут 39 дней, как всем. Обычно после военной тюрьмы полагается 120. У нас таких счастливчиков было человек десять, не меньше. И еще столько же было “отказников”, которых не посадили. Тут все зависит от везения.

Меня, например, не посадили, как я теперь понимаю, по чистой случайности. С год назад, я тогда как раз лежал на больничной койке, пришла повестка. Встав с одра, я поплелся в военкомат с охапкой справок и анализов. В “мадор прат” барышня-солдатка бросила взгляд на мое лицо цвета хаки и отправила меня к врачам. В комнате, которую она назвала, барышень было никак не менее восьми. Все они тщательно полировали ногти, две или три при этом вели непринужденные разговоры с мальчиками по казенному телефону. На меня они не смотрели. Движимый естественно-научным интересом, я тихо стоял у входа. Минут приблизительно через пятнадцать одна из барышень заметила мое присутствие.

- Тебе чего? - спросила она.

- Да мне бы бумажку подписать.

- А, это не сюда. В другую комнату иди.

В другой комнате со мной разделались лихо, прямо с порога отфутболив в третью. В третьей поморщились, но бумажку подписали. В “мадор прат” ее небрежно подшили к делу и сказали, что я свободен. Ответ мне сообщат письменно или по телефону в течение двух недель. Прошли две недели, потом еще две, звонков не было, писем тоже. Дата призыва миновала. Прошел еще месяц, и в мою дверь позвонили. Два полицейских в сопровождении невзрачного солдатика, прятавшегося за свою М-16, бодро предложили пройти с ними. Как опытный каторжанин, я первым делом сунул в сумку теплые вещи и сигареты, ободряюще улыбнулся жене и наказал сыну держаться молодцом.

В полиции меня усадили на лавку и велели ждать. Дежурный тем временем обзванивал военкомат, сборный пункт и военную полицию. Ответ был стереотипен: “Вам надо - вы его и везите” (везти меня надо было, само собой, в военную тюрьму - за уклонение от призыва). Продолжалось все это минут сорок. Надо вам заметить, что ободряющая улыбка плотно приклеилась к моему лицу и не покидала его с того самого мгновенья, как я вышел из дома. Наблюдать этакого Гуинплена оказалось выше сил полицейского сержанта.

- Ты, - сказал он, - забирай свое барахло и отправляйся домой. Завтра придешь в военкомат.

- Ага, - сказал я и улыбнулся еще шире.

Сержанта передернуло.

Если бы у военной полиции было чуть побольше рвения, сидеть бы мне недели две. И не верьте обычным полицейским, когда они говорят, что вас заберут на ночь, а утром отпустят, - отделаться так легко еще никому не удавалось.

Среди нелегких испытаний, которым подвергаются бойцы “шлав бэт”, одним из самых трудных являются многочисленные уроки любви к Родине. Родину любить учат повзводно и поротно. Сперва рассказывают о сионизме - скупо, сдержанно, потому что из учебников, прочитанных в школе, к концу третьего года службы в голове остается мало, а собственного отношения к теме разговора командир выработать не успел в силу нежного возраста. Ну кто из нас в двадцать лет всерьез ломал голову над неизбежностью построения коммунизма?

О героическом прошлом ЦАХАЛа командирша рассказывает скороговоркой. Бойцы сидят в актовом зале, фантастически загаженном голубями. Птицы мира кружат под крышей, поглядывая на дремлющих людей, изредка они устраивают перебранку, и тогда голос командирши тонет в гулком ворковании. Периодически звучит команда, и командиры рангом поменьше встают и зачитывают стихи и цитаты. В зале царит обстановка пионерской линейки, и только отсутствие красных галстуков удерживает от того, чтобы вскочить и вскинуть руку в салюте.

После урока бойцы выходят покурить и принимаются вспоминать дом Павлова, 28 панфиловцев, Матросова и Гастелло. На фоне их деяний подвиги еврейской армии уже не выглядят столь величественно. Строй в Союзе Советских был изначально некрофильский. К жизни там готовили скверно, зато умирать выучили так, что другим и не снилось. Но командиры этого не знают.

К присяге готовят загодя. Выбор в израильской армии невелик - можно присягать на Торе (на иврите) или на Библии (на арабском). Библии на русском, Корана и Упанишад в ассортименте нет. Выбор Книги - дело непростое. Бойцы долго обсуждают сложившуюся ситуацию между собой и с командирами. Потом самые вдумчивые принимаются выяснять, а будет ли нынешняя присяга иметь силу, если все мы в свое время торжественно обещали и клялись, и согласны были на суровую кару, если нарушим. Командиры успокаивают - это простая формальность, дело давно сделано. Оказывается, что присягу мы уже приняли - когда на БАКУМе, в спешке и суматохе, не глядя подмахнули несколько бланков. Наступает вечер, звучит “А-Тиква” (гимн Израиля), всем вручают Тору. Никто не возражает.

Закончены стрельбы и уроки мужества, сдано оружие, каски и подсумки уложены в “китбеки” и отправлены на склад. “Тиронут” подходит к концу. Утро перед отъездом посвящено уборке территории. Моросит дождь, мокро, промозгло, противно. Взрослые мужики играют в прятки с командирами - хоронятся за палатками и складками пересеченной местности. Проигравшие отправляются собирать окурки с плаца.

Наконец объявляют “приговор”, выдают талончик на бесплатный проезд и бутерброд на дорогу. Пора!

Пора ехать домой.

Гарри Резниковский

Источник: Молодой Дальневосточник