“Шлэв бэт”: не путать со штрафбатом

Жил-был в конце восьмидесятых в Хабаровске талантливый радио- и просто журналист Гарри Резниковский. Хабаровчане должны еще помнить его блестящие молодежные передачи на краевом радио и репортажи в “Молодом дальневосточнике”. Вот уже несколько лет как Гарик сменил место жительства - с Дальнего Востока на Ближний. На исторической родине он попал туда, куда не попадал в Совдепе: в армию. Его заметки о прелестях израильской армейской действительности, имеющей родовые черты схожести с нашей, мы и предлагаем вашему вниманию.

- Форма тебе идет, - сказала жена. Я посмотрел в зеркало. Оттуда на меня глянул длинный субъект в хаки с недельной щетиной и красными от недосыпа глазами. И все-таки жена была права: ему, то есть мне, действительно шла военная форма. “Шлав бэт”, или отбывание воинской повинности для граждан, угодивших в Израиль в зрелом возрасте, начинается с курса молодого бойца - “тиронута”. Гражданина повесткой вызывают в военкомат и отправляют на специальную базу, где он в течение трех недель учится стрелять, пользоваться рацией и оказывать первую медицинскую помощь.

В массе своей граждане стремятся увильнуть от “тиронута”. Не то чтобы они не хотели выполнять патриотический долг, но… Вот граждане и заваливают военкомат справками, письмами и обращениями.

Как правило, эффект от всех этих бумаг - нулевой. Большинству “отказников” обещают, что все их проблемы решатся на БАКУМе. БАКУМ - это сборный пункт, на сборном пункте вас фотографируют анфас и в профиль, отдельно фотографируют зубы, делают рентген и прививки, берут отпечатки пальцев. Там же вам вешают на грудь медальон с именем и номером. Еще два похожих медальона прячутся в специальные карманчики в ботинках. Теперь, какая бы участь ни была вам уготовлена, вас (точнее то, что от вас осталось) можно будет опознать. Едва ли это утешит вашу родню, зато несомненно поможет ей материально.

На сборном пункте нам выдали форму и тяжеленные армейские ботинки. Теперь мне понятно, откуда эта шаркающая походка, по которой бойца ЦАХАЛа (ЦАХАЛ - Армия обороны Израиля) можно узнать даже в полной темноте. Нам также досталось по мешочку, где лежали пульверизатор с ружейным маслом (замечательно подходит для чистки обуви), кисточка для чистки оружия, отвертка, ножик и много других полезных мелочей. Это и огорчало. Казалось, что пока все не износишь - домой не уйдешь. А износить армейские ботинки - ой как непросто.

Наша база принадлежала дивизии НАХАЛ. Но “басис тиронут” он и есть “басис тиронут”, и куда бы ты ни попал, всюду будет одно и то же - палатки, стрельбы и мальчики-девочки с нашивками сержантов, которым выпала возможность отдавать приказы если не своему папе, то, как минимум, старшему брату. Согласитесь, это ужасно приятно: построить пап в колонну по три и скомандовать им: “Шагом марш!”

“Мефакед” - это командир. А “мефакедет” - тоже командир, но женского пола. У нас в энском взводе был командир, “мем-мем”, “мефакед а-махлака”, была девушка-сержант, его заместительница, и три командира отделений, два парня и девушка. Командиры взводов успели отслужить чуть больше полгода, в которые уместились “тиронут” и специальные курсы. На курсах их учили, как следует говорить с таким трудным контингентом, как мы.

“Мевугарим” - так они нас называли, наши наставники в ратном мастерстве, - то есть взрослые, зрелые, пожилые. На курсах этим мальчикам-девочкам объяснили, что путь к ожесточенным сердцам “тиронутников” можно проложить при помощи двух фраз: “Ты меня уважаешь - я тебя уважаю” и “Вы не дети восемнадцати лет, а взрослые люди”. Не прошло и недели, как всю энскую роту начинало тошнить, едва кто-то из командиров произносил сакраментальные слова.

Энская база постоянно принимает группы новых репатриантов. Может быть, поэтому многие командиры - сами новые репатрианты. Или дети новых репатриантов, еще помнящие язык родителей. Но говорить по-русски им запрещено. Категорически. Даже если стоящий рядом боец на чем свет стоит ругает командира, тот и вида подавать не должен, что все понимает, обязан терпеть, прятать обиду. Это, с одной стороны, понятно - армия израильская, в ней принято говорить на иврите, и никто тебе в бою переводить не будет, так что давай, старайся, запоминай команды. Но, с другой стороны, по-английски командирам говорить можно. Бывало, что командиры, путаясь в непривычных лингвистических конструкциях, объяснялись с подчиненными языком Шекспира, но на язык Толстого не переходили никогда - ни-зя, приказ такой.

Кстати, больше всех кричал на нас именно командир из новых репатриантов. Наверное, чтобы не обвинили в том, что потакает своим. Чем больше он кричал, тем меньше его слушались. Наверное, чтобы не обвинили, что со своим ладим лучше.

Прежде всего нас пытались приучить к строгой армейской дисциплине, беспрекословному подчинению приказам и курению только в отведенных местах. Получалось не слишком хорошо… И лишь одно правило соблюдалось неукоснительно: куда бы ты ни пошел, оружие всегда следует брать с собой. Объяснялась такая восприимчивость к слову армии просто - за утрату оружия полагается семь лет лишения свободы.

Вообще-то, в армии с нарушителями разговор короткий: проштрафился - не отпустили домой, сиди в субботу в части, три нарушения - военный суд, а это штраф или арест. Но нас субботним заточением напугать было трудно, а до суда дело не стали доводить сами командиры. Так что курили мы где получится, а не где положено, с командирами пререкались, в столовой начинали есть без команды.

На время “тиронута” нашим домом стала палатка. Это ветхое сооружение, открытое всем ветрам, плохо защищало от дождя и совсем не спасало от солнца. Внутри впритирку помещалось десять железных коек. Каждому бойцу от армейских щедрот полагались поролоновый матрасик, спальный мешок и два одеяла. Койку следовало делить с верным другом - М-16. Обычно на ночь ее клали под голову или устраивали вдоль тела. Приятных снов такое соседство не навевало.

Койки на базе полагается заправлять строго определенным образом. Сначала матрасик обтягивается одеялом по установленному Генштабом образцу. Потом производится “типуль арба” - спальник сворачивается в четыре раза и укладываться на койку так, чтобы застежка была обращена в сторону, противоположную ко входу в палатку. Далее наступает самый ответственный момент - “типуль шмоне”. Второе одеяло необходимо сложить в восемь раз, причем все восемь складок должны быть одного размера и выстроены в линию. Эту сложную процедуру нельзя проделать в одиночку. Только благодаря товариществу и взаимовыручке бойцы могут справиться с “типуль шмоне” в сжатые сроки, отведенные командирами. Далее все барахло заталкивается в два “китбека” - расписанных десятками фамилий солдатских мешка - и укладывается на койку так, чтобы нарисованные на днищах китбеков цифры с номером роты глядели в сторону входа. Сверху укладывается собственная сумка.

Даже в туалет нельзя было идти без автоматической винтовки. М-16 всегда должна быть под рукой - в столовой, в душевой, в сортире. Надо хотя бы раз пережить это, чтобы понять, что чувствует человек с ружьем, пытающийся устроиться в крошечной кабинке. Сверху донизу стенки и дверцы кабинок были испещрены плодами умственных усилий бойцов. Надписи на многих языках касались в основном двух тем - противоестественных сексуальных наклонностей сержантов и долгожданной свободы. “У свободы нет цены, зато у нее есть дата”, - написал какой-то израильский новобранец. У нас говорили: “Дембель неизбежен”.

Нам были дарованы привилегии, о которых и мечтать не смеют солдаты срочной службы. Нам было позволено говорить в столовой, правда, негромко. Нам было позволено ходить в столовую - срочник должен передвигаться по “басис тиронут” бегом. Нас почти не мучили зарядкой. Нам даже - вот он, подлинный апофеоз, - назвали имена командиров. Система подготовки новобранцев в израильской армии скопирована с американской. А там на новичков орут абсолютно анонимные сержанты. В Израиле солдаты узнают имя своего “мефакеда”, когда курс молодого бойца завершен и наступает День сближения. Отныне солдат может ходить, засунув головной убор под погон, и называть бывшего наставника “ахи”, то есть “зема” или “братан”.

За время “тиронута” с нами проводилось много задушевных бесед. От души сочувствовали. Особенно яро сочувствовал “кабан” - армейский психолог. Дама в офицерских погонах говорила: “Ах, как я вас понимаю, это так тяжело” - в ответ на любую фразу, начиная с первой, когда боец называл свое имя. А потом неизменно добавляла: “Но делать нечего. Служить надо”.

Проверки оружия проводились по много раз на дню - нас постоянно подозревали в разгильдяйстве, и оттого раз по пять на дню над палатками звучало: “Нэшек шишим маалот” (“Оружие под 60 градусов”). Завершив проверку, боец был обязан доложить: “Нэшек парук, бадук вэ нацур” (“Оружие разряжено, проверено и поставлено на предохранитель”). Устав от частых повторений, мы несколько разнообразили этот ритуал. После клацанья затвора над шеренгой раздавалось: “Нэшек парук, бадук вэ насуй” (“Оружие разряжено, проверено и женато”).

Среди прочих команд, особенно полюбившихся бойцам, была вот такая. Ее подавали в тот момент, когда надо было куда-нибудь идти. “Шней турим! (“В колонну по два стройся!”) - кричал командир. - “Ле кивун а-у” (“В этом направлении”). И указывал направление рукой. После очередного ауканья на взвод нападало неприличное веселье. “Кивун а-у” кричали хором и направление указывали - положив левую руку на локтевой сгиб поднятой правой. Жест этот интернациональный, командиры его знали. И очень расстраивались.

Наш взвод не был образцово-показательным. Наоборот - к нам попали все, кто попробовал увильнуть от выполнения священного долга. Увиливать в Израиле можно долго - но потом все равно поймают и отправят в военную тюрьму. Самое обидное (хотя с точки зрения государства это достаточно мудро), что пребывание в военной тюрьме не освобождает от необходимости отбыть положенный срок на военной службе. Отсидел сколько дали, поупражнялся с метлой, покушал постный супчик, и тут же тебе повестка - “Прибыть такого-то числа”. Хорошо еще, если дадут 39 дней, как всем. Обычно после военной тюрьмы полагается 120. У нас таких счастливчиков было человек десять, не меньше. И еще столько же было “отказников”, которых не посадили. Тут все зависит от везения.

Меня, например, не посадили, как я теперь понимаю, по чистой случайности. С год назад, я тогда как раз лежал на больничной койке, пришла повестка. Встав с одра, я поплелся в военкомат с охапкой справок и анализов. В “мадор прат” барышня-солдатка бросила взгляд на мое лицо цвета хаки и отправила меня к врачам. В комнате, которую она назвала, барышень было никак не менее восьми. Все они тщательно полировали ногти, две или три при этом вели непринужденные разговоры с мальчиками по казенному телефону. На меня они не смотрели. Движимый естественно-научным интересом, я тихо стоял у входа. Минут приблизительно через пятнадцать одна из барышень заметила мое присутствие.

- Тебе чего? - спросила она.

- Да мне бы бумажку подписать.

- А, это не сюда. В другую комнату иди.

В другой комнате со мной разделались лихо, прямо с порога отфутболив в третью. В третьей поморщились, но бумажку подписали. В “мадор прат” ее небрежно подшили к делу и сказали, что я свободен. Ответ мне сообщат письменно или по телефону в течение двух недель. Прошли две недели, потом еще две, звонков не было, писем тоже. Дата призыва миновала. Прошел еще месяц, и в мою дверь позвонили. Два полицейских в сопровождении невзрачного солдатика, прятавшегося за свою М-16, бодро предложили пройти с ними. Как опытный каторжанин, я первым делом сунул в сумку теплые вещи и сигареты, ободряюще улыбнулся жене и наказал сыну держаться молодцом.

В полиции меня усадили на лавку и велели ждать. Дежурный тем временем обзванивал военкомат, сборный пункт и военную полицию. Ответ был стереотипен: “Вам надо - вы его и везите” (везти меня надо было, само собой, в военную тюрьму - за уклонение от призыва). Продолжалось все это минут сорок. Надо вам заметить, что ободряющая улыбка плотно приклеилась к моему лицу и не покидала его с того самого мгновенья, как я вышел из дома. Наблюдать этакого Гуинплена оказалось выше сил полицейского сержанта.

- Ты, - сказал он, - забирай свое барахло и отправляйся домой. Завтра придешь в военкомат.

- Ага, - сказал я и улыбнулся еще шире.

Сержанта передернуло.

Если бы у военной полиции было чуть побольше рвения, сидеть бы мне недели две. И не верьте обычным полицейским, когда они говорят, что вас заберут на ночь, а утром отпустят, - отделаться так легко еще никому не удавалось.

Среди нелегких испытаний, которым подвергаются бойцы “шлав бэт”, одним из самых трудных являются многочисленные уроки любви к Родине. Родину любить учат повзводно и поротно. Сперва рассказывают о сионизме - скупо, сдержанно, потому что из учебников, прочитанных в школе, к концу третьего года службы в голове остается мало, а собственного отношения к теме разговора командир выработать не успел в силу нежного возраста. Ну кто из нас в двадцать лет всерьез ломал голову над неизбежностью построения коммунизма?

О героическом прошлом ЦАХАЛа командирша рассказывает скороговоркой. Бойцы сидят в актовом зале, фантастически загаженном голубями. Птицы мира кружат под крышей, поглядывая на дремлющих людей, изредка они устраивают перебранку, и тогда голос командирши тонет в гулком ворковании. Периодически звучит команда, и командиры рангом поменьше встают и зачитывают стихи и цитаты. В зале царит обстановка пионерской линейки, и только отсутствие красных галстуков удерживает от того, чтобы вскочить и вскинуть руку в салюте.

После урока бойцы выходят покурить и принимаются вспоминать дом Павлова, 28 панфиловцев, Матросова и Гастелло. На фоне их деяний подвиги еврейской армии уже не выглядят столь величественно. Строй в Союзе Советских был изначально некрофильский. К жизни там готовили скверно, зато умирать выучили так, что другим и не снилось. Но командиры этого не знают.

К присяге готовят загодя. Выбор в израильской армии невелик - можно присягать на Торе (на иврите) или на Библии (на арабском). Библии на русском, Корана и Упанишад в ассортименте нет. Выбор Книги - дело непростое. Бойцы долго обсуждают сложившуюся ситуацию между собой и с командирами. Потом самые вдумчивые принимаются выяснять, а будет ли нынешняя присяга иметь силу, если все мы в свое время торжественно обещали и клялись, и согласны были на суровую кару, если нарушим. Командиры успокаивают - это простая формальность, дело давно сделано. Оказывается, что присягу мы уже приняли - когда на БАКУМе, в спешке и суматохе, не глядя подмахнули несколько бланков. Наступает вечер, звучит “А-Тиква” (гимн Израиля), всем вручают Тору. Никто не возражает.

Закончены стрельбы и уроки мужества, сдано оружие, каски и подсумки уложены в “китбеки” и отправлены на склад. “Тиронут” подходит к концу. Утро перед отъездом посвящено уборке территории. Моросит дождь, мокро, промозгло, противно. Взрослые мужики играют в прятки с командирами - хоронятся за палатками и складками пересеченной местности. Проигравшие отправляются собирать окурки с плаца.

Наконец объявляют “приговор”, выдают талончик на бесплатный проезд и бутерброд на дорогу. Пора!

Пора ехать домой.

Гарри Резниковский

Источник: Молодой Дальневосточник