Жил-был художник

13 марта знаменитому хабаровскому художнику Алексею Матвеевичу Федотову, чьим именем названа картинная галерея, исполнилось бы 80 лет. Об отце рассказывает его сын, тоже художник, Алексей Алексеевич Федотов.

Мы привыкли применять ко всему, что происходит вокруг, житейскую логику: пасмурная погода - значит нельзя позагорать; дождь идет - нельзя поехать на дачу. И никто не замечает, что любое состояние природы прекрасно, надо просто уметь это видеть.

Отец замечал. О хмуром небе он, например, говорил: “Смотри, какое свинцовое и жирное”, а увидя сногсшибательный закат, не говорил - ух, как просится на холст, а восклицал: “М-да! Его бы сейчас на мастихин!”

Творческие люди, как правило, не без странностей. Не избежал их и мой отец.

…Отец любил почему-то все большое, хотя по своей комплекции далек был до былинных богатырей. Если это относилось к одежде, то обязательно на два размера больше, хотя его стандарт - это 50-й.

А его мастихины! Они больше всего походили на боевое холодное оружие, по длине не уступавшее шпагам мушкетеров. И я больше чем уверен, что заказывал он их не иначе как в оружейной мастерской. Если же это были этюды, то по размерам своим они превосходили выставочные работы, хотя отец их считал всего лишь нашлепком к будущей картине.

Палитра его была похожа на конкурсное кулинарное изделие, отец не любил, как он выражался, выдавливать “птичьи какашки”. И если замечал подобную “птичью болезнь” у кого-то из своих коллег, то потом долго внутренне бушевал и в конце концов едко подкалывал свою жертву.

Кстати, когда к нему в мастерскую приходили молодые ребята, дабы он оценил их работы, и если парень был ему незнаком, а работы ко всему еще и слабы, он говорил: “Покажи-ка, братец, мне свою палитру, и я скажу, какой ты художник”. Он буквально урвал себе самый большой мольберт, какие тогда были на складе.

Отец не мог жить тихо и медленно. Он чем-то напоминал термоядерный реактор, внутри которого бушуют страшные силы. Но, увы, сжатые жесткой свинцовой блокадой. И если происходила утечка, то последствия оставляли желать только лучшего. За исключением, когда эта энергия выхлестывалась на его холсты.

И, наверное, единственной и постоянной его страстью была рыбалка.

Всем известно, что настоящего рыбака интересует не количество, а размеры. Размеры, не входящие ни в какие ихтиологические рамки и, как правило, постоянно срывающиеся с крючка. Ну, а если подобный фантастический экземпляр не только попался, но был еще и вытащен, да ко всему - при свидетелях, а свидетели оказались не только рыбаки, а представительницы слабого пола, то разговоры вокруг подобного случая не стихают несколько лет, а то и несколько поколений.

А если опять же при свидетелях золотисто-коричневая рыбина почти у самого берега взбурлила водоворот, как винт отходящего катера, а перетянутая до предела, как гитарная струна, леска издала режущий душу звук “дзиц-дзиц”, да ко всему прочему эта тварь с жабрами, эта почти что сбывшаяся мечта, о которой потом ходили бы легенды, на прощание, как в издевку, мелькнула своим пурпурно-оранжевым хвостом!.. То оцепенение только что видевших все это людей ни с чем не сравнимо. Это невозможно передать даже словами. А глаза рыбака несчастного… Если это человек непьющий, то он обязательно напьется, а если пьющий, то все равно уложит себя в стельку.

Вот так в один из дней еще засветло отец ушел на Амур. Просидел он там весь день. К вечеру мы с матерью пришли его проведать, а заодно принесли ему перекусить. Тогда-то и произошло вышеописанное. Не буду повторяться, только добавлю, что, прорычав: “Будь проклята эта б… рыбалка вместе с е… Амуром”, растоптав при этом чемоданчик с рыбацкими причиндалами, отец буквально убежал домой. И после этого случая он год не желал знать, что такое рыбалка, и, кажется, не ел ничего рыбного. И поэтому, наверное, в этот год четыре его работы прошли на Республиканскую и Всесоюзную выставки.

Говорить об отце как о художнике я, наверное, имею меньше всего прав, как лицо явно заинтересованное. Но вспомнить, каким он был при жизни, со всеми своими болячками, недостатками и закидонами, в которых больше, как правило, было хохмы, нежели трагедии, я обязан хотя бы для того, чтоб кто-то другой задумался, что иногда и злая шутка гораздо живительней холодной добродетели.

Неповторимость всех курьезов отца заключается в том, что в быту и жизни, а паче того - в искусстве, он не признавал штампа и той логической уравновешенности, которой вроде бы сама жизнь диктует последовательность наших поступков.

Вот маленький пример. Все началось с того, что мне по случаю удалось достать пару военных полушубков, и оба белого цвета. Неотразимость же дубленой белизны теряется очень быстро. У отца она потерялась буквально в первые сутки эксплуатации этого военного шедевра. Потому как к тряпичному барахлу он относился так же уважительно, как к туалетной бумаге. И когда стало ясно, что на другой день выходить в полушубке опасно даже кочегару, отец решил его перекрасить. И, не внявши ни голосу разума, ни добрым советам, принялся создавать то, что впоследствии вылилось в ходячий анекдот. Для покраски он применил сажу газовую - одну из самых вечно сохнущих, бездонно черных, как сама темнота, красок. И развести ее вздумал не чем иным, как “пиненом” - разбавителем, который имеет тенденцию вонять так же долго, как долго сохнет сажа газовая.

От моего бати несло, как от москательной лавки, в которой накануне разлили бочку скипидара. И везде, где бы он ни побывал, еще долго витал резкий запах пинена. И кто приходил после него, сходу определял: “Ха! Матвеичем пахнет”. А фондовские хохмачи предлагали на полушубке оттрафаретить надпись: “Огнеопасно”. И в довершение всего повесить на спину огнетушитель.

Но самое интересное во всей этой истории - из квартиры раз и навсегда исчезла крылатая сволочь под названием моль.

Еще одна анекдотичная история произошла в пору моего далекого детства. Проживали мы тогда на углу Истомина и Милицейской, ныне Уссурийский бульвар. В зимнюю пору вся окрестная пацанва носилась сверху вниз по Истомина на самокатах-самоделках и, надо сказать, с довольно приличной скоростью.

Наверху Истомина, где она пересекается с ул. Муравьева-Амурского, стоит ресторан “Дальний Восток”, ныне потонувший в паутине долгостроя, а тогда процветающий, и весьма. Ко всему прочему, там был еще буфет, прозванный местными бомжами “Пятак”. Скорей всего, потому, что там за дешево можно было остограмиться и посидеть, поговорить.

Собирался в “Пятаке”, как правило, весь интеллектуальный потенциал г. Хабаровска, подогревая и освежая свои творческие потенции. Не избегал тусовки и мой отец. И вот как-то, возвращаясь домой после очередного посещения вышеупомянутого заведения, он встал перед проблемой: как попасть из точки А в точку Б, т. е. вниз по улице, к родному очагу? Так как спускаться по твердому насту вниз, да еще с подмоченной градусами вестибуляцией, было весьма проблематично, а в некоторой степени даже и опасно. Отец, как сказано ранее, шаблонов и штампов не любил, поэтому и выбрал неадекватное решение. Увидел приготовившихся к старту пацанов, подошел к ним и выдал тираду: “Господа извозчики, рубль до Милицейской”, и меньше чем за минуту был доставлен к воротам родных пенат.

И таких историй было великое множество…

Источник: Молодой Дальневосточник