Опустело Куликово поле

Мы простились с Валентином Дмитриевичем Куликовым, первым председателем хабаровского “Мемориала”, который стоял у его руля последние 15 лет

Любя, мы называли их «Наши Швондеры»…

Однажды мне в “контору” пришло письмо, обидное до ужаса. Я бы даже сказала, и Дмитрич на меня не обидится, жутко хамское. Почему и запомнилось. А Куликов всегда умел цеплять… На тот момент, а ведь страшно вспомнить, что было это в конце восьмидесятых, мы первыми в крае начали массированно писать о сталинских репрессиях, взялись за поиск мест массовых захоронений, буквально захлебывались от страшных воспоминаний, которые доверяли нам наши читатели, и люди… Как прорвало - они и шли, и звонили, и несли подлинные документы, свои личные архивы, вокруг “МД” начал сбиваться грамотный молодой народ, имевший интерес к этой закрытой, подцензурной теме; и вдруг, здравствуйте вам…

Такое письмо. Суть, если очень приглаженно и в одном абзаце: полагаю, что никого из вас, уважаемые писатели (это слово было выправлено с изначального “писаки” и взято в жирные кавычки. - Авт.), в 17 лет не сажали как меня, сына “врага народа”, по злобному доносу комсорга, сломав всю жизнь, и родители ваши наверняка живы и преуспевают, и служат ЭТОЙ партии, а вот моего-то, честного коммуниста и работягу, расстреляли ни за что, и я до сих пор не знаю, где его прах, тогда какое ж вы имеете моральное право трогать эту тему, ничего такого не пережив? потому, что сейчас стало можно? и за это уже не посадят?..

Там много было всего. И почерк запомнился такой летящий, с “проглоченными” буквами, будто человек боялся, что если рука сейчас остановится, то и кончится запал и он не решится все это отправить. Ну а в конце, что особенно умилило, сердитый автор обронил, что лежит вот совершенно больной, температура не сбивается и почки замучили, один совсем, жена - за городом, в пионерлагере подрабатывает, а он в своей “хрущевке”, на пятом этаже, и нет даже сил спуститься в магазин за молоком… Грех было не навестить, не познакомиться. Тем более что и телефон домашний, как бы невзначай, был в том письме указан.

В нем со временем изменилась одна только цифра, но и сегодня с этого номера и начинается мой личный “мемориальский” список: Куликов В. Д. 38-80-48.

Звоню. Трубку снимают. Слышно, что первым отзывается Тошка, дворняжка его любимая. Просто сынок. “Вот на кого я его оставлю, представь?!” - это был его черный юмор, уже в самом конце, когда было ясно, что отпущено совсем немного. “Усыновлю я его, не переживай…” - из последних сил подыгрывала ему Александра. Жена, подруга верная, секретарь, сиделка. В начале августа у них была бы дата - двадцать лет как вместе. Не дотянул Дмитрич…

Поразительно, как быстро к нему прилипла придуманная нами агентурная кличка “Седая борода”. Было просто в точку. Ну потому, что за “Синюю…” можно было от него и схлопотать, человек он был с юмором, но прикол от прикола отличать умел. Хотя с дамами он был всегда обходителен, умел к месту комплимент сказать и влюбить в себя чисто платонически. Учителя, говорил, были по жизни хорошие: сидел, к примеру, со знаменитым Эдди Рознером, а играть на зоне, было это на Казачке, начинал в труппе с зеками - бывшими актерами знаменитого МХАТа, да так замечательно, что ему за одну премьеру срок семилетний скостили сразу на восемь месяцев.

Он с гордостью об этом мне рассказывал. Что вот такой случай приключился, что вышел на подмену. Исполнитель той роли, какого-то буржуина американского или, кажется, журналиста - с мерзкими усиками, бородкой под седину, так актера гримировали - заболел он, а срывать спектакль на зоне, да еще в день Великого Октября, - кто бы это позволил! Антисоветчина и всякое такое… И тут - Валька Куликов, на всех репетициях терся, роль выучил, проверили, слова от зубов отлетают. И выпнули его тогда на сцену, повязав на всю жизнь с искусством.

Так вот про бороду. Сколько мы были с ним знакомы, он всегда был в ней. Я другого его просто и не помню. И когда начинался наш “Мемориал”, а места для сборов, понятно же, не было, то квартировали они у нас, в “Молодом”, вначале у “Совкино”, потом - по нынешнему нашему адресу, на Гоголя. И тесно было, и шумно, и не всегда удобно. Тогда-то и приклеилось к ним совершенно безобидное: это твои Швондеры, Полникова, опять дискутируют… И народ сюда же шел потоком, как в собес или исполком, и, не зная еще Куликова по имени-отчеству, спрашивали исключительно так: ну, этот ваш, главный, с седой бородкой который, где?

…А Швондеры мои, из тех, кто начинал в Хабаровске “мутить” новое дело, почти все уже поуходили. Первые - Александр Степанович Сутурин, Андрюшка Хмара, кто и родил идею часовни, и мы ее построили первыми в стране. И нет уже Василия Артемовича Кайко, как мальчика счастливого тем, что в его ссыльной дыре, где ему ПОВЕЗЛО оказаться (после расстрела отца их мать туда вывезли под надзор и на лесоповал. - Авт.), их учили в школе профессора из Питера и Москвы! Такие же “враги народа”, их старшие товарищи по несчастью… Артемыч однажды признался, как испортил себе партийную карьеру. Не подписал, как велел райком, письмо на высылку из страны Солженицына… И тут - его приезд. И встреча наших стариков у часовни, она уже стояла, новая, нарядная… Мы давай толкать Кайко, чтобы разрядил смущение, рассказал Солженицыным про ту мохнатую историю… Тем более что так казалось, что Александр Исаевич не особо был расположен к откровенности, или просто сильно устал, а тут еще и целая свита из западных журналистов: гыр-гыр что-то по-своему. И вдруг Солженицын напрягся и стал прислушиваться: “Потрясающее какое произношение…” - сказал как бы в никуда, а рядом был Валентин Дмитриевич, который про своих знал всё и даже больше. И он стал рассказывать про обладателя такого чудного грассирования… А свита как по команде бросилась к тому, кого только что отметил Солженицын. Наш харбинец, Владимир Михайлович Клепиков, который родился в Китае и начал учиться там медицине, как и все дети русских эмигрантов, исключительно на французском, а потом угодил в наш советский ГУЛАГ, увезли в товарняке прямо из Харбина и на Урал, на полную катушку мотать срок, и свой русский он восстанавливал, общаясь с урками по фене, - что-то мило рассказывал корреспонденту “Франс-пресс”. “Удивительные вы враги народа… Смотрите, какими интеллигентными вас лагерь сделал. Сталину просто спасибо надо сказать”. Тем и отшутились на прощание.

И, конечно, часовня Солженицыных поразила. Сама идея, и что всем народом ее поднимали, и что есть где теперь свечу поставить и помолчать… И когда кортеж с ними отъехал, Дмитрич задержался и сказал: “Вот здесь меня и похороните…” Мы подняли его тогда на смех: ага, мол, засобирался! местечко теплое застолбил… поживем еще… столько дел.

И вот надо же, когда он умер и я, пытаясь занять себя последними заботами и беготней, успокаивала себя тем, что все-таки боженька - молодец. Он ему дал большой срок, чтобы многое на земле успеть. С такой тяжелейшей судьбой, столькими утратами, с таким тяжелым диагнозом, с обидами, которые так и не смогли примирить его и с новым строем, как бы демократическим. Именно потому, что ни у кого из первых руководителей страны за все эти годы так и не нашлось мужества принести извинения за массовые сталинские репрессии тем, кто их пережил… Он ведь искренне не понимал: ну почему тот же Шредер повинился за свое государство за фашистские зверства, а наши власти говорят: а при чем тут мы и Сталин?.. Мы вашими репрессиями не занимались. Как будто не понятно, о чем речь.

…Везла два его портрета, как раз на панихиду. Таксист спрашивает: кого-то хороните? Да, говорю, деда одного замечательного: “Мемориал”, часовня, старики репрессированные. Быстро-быстро, чтобы любопытству пустому не потворствовать. Ну, вряд ли знает человек… Молодой сильно.

- А-а-а… Это такой благообразный, с седой бородой?

Вот точно бы это Куликову понравилось. И думаю, что он услышал.

Дальше Магадана не сошлют, а урками мы уже были…

В понедельник я смотрела его уголовное дело. Мне он многое и сам рассказывал, а тут вот потребовалось самой пережить, представить, каково это было - уйти на допрос, как скупо свидетельствует запись протокола, в 23.00, а в камеру вернуться в 5.30. И так почти все время, пока его держали с апреля по начало июня 1942 года во внутренней тюрьме НКВД. Тонкое дело. Всего шесть допросов. Несколько показаний однокашников по железнодорожной школе военных техников, подписанные им “признательные показания”, что - да, сколачивал антисоветскую группу, чтобы добраться на передовую, перейти потом линию фронта, сдаться Гитлеру и начать мстить за арестованного отца.

Он не знал тогда, что Дмитрий Васильевич Куликов, его батя, к моменту ареста своего младшего сына уже четыре года как был расстрелян, в той же внутренней тюрьме НКВД. Бедный мальчик! Он запомнил, как забирали отца, как раз в день всенародных выборов, после голосования и Валькиного выступления с агитбригадой в их школе, где был агитпункт. И как он простыл, мороз был страшный, декабрь, и ветер, все лозунги растрепало, а один долго-долго бился о столб рядом с их домом… Он не слышал стука в дверь, а проснулся, когда его сбросили на пол, чтобы обыскать под матрацем. А потом была разбираловка в школе. И требовали отречься, и старший брат так и сделал, и уцелел, и даже со временем получил реабилитацию… А вот младший отца не предал. Он все думал, что тот на Колыме. В лагере.

Он не знал, что тот расстрелян. Но это прекрасно знал коловший его следователь. Классный специалист, складно так все сшил. Читаешь, как дурной детектив: и про разлагательную работу среди пионерии в подшефной школе (он, оказывается, плохо про вожатых говорил…), и про то, что советские газеты пишут не всю правду (про то, что не все оставленные врагу города печатают…), что люди голодают и ввели в школах платное обучение, а разве бедные дети смогут тогда получить образование?.. Чудо просто. Особенно допрос его любимой девушки Музы, а в деле она оказалась Машей Ремесловой, студенткой мединститута. Приходил в гости? Как часто? Вел ли подрывные разговоры? Часто ли выпивал?.. Маша, кстати, одна из немногих, кто в куликовском деле выглядит достойно. Хотя ну что такое - достойно, недостойно?.. Нас там не было. И еще неизвестно, как в свои семнадцать мы бы с вами выдержали весь этот ужас.

Но я все-таки про Машу-Музу. Такое чувство, что именно она и спасла Дмитричу жизнь в лагере. Так, всего и ничего встреч было. Оказались в одном купе, ехали в один санаторий на зимних каникулах, уже в начале сорок второго, сошлись на книгах и театре. Вот, собственно, и все. И тут уже в апреле арест. Дневник сожженный, про который он девочке-комсоргу лишнего наговорил, припомнили, и речи его невоздержанные, и даже любовь к высокой литературе. К “Тилю”, в частности. Они с Музой его читали вместе: Неле, Тиль… А бедный следователь несколько раз пытался правильно написать в протоколе этого Уленшпигеля и угомонился, вменив Куликову в вину, что пепел какого-то Клааса стучался ему в сердце. Какая-то дурь антисоветская…

Когда зачитывали приговор, семь лет лагерей, он заметил Машу в зале суда. Она смотрела на него, не отрываясь. И потом в коридоре, когда уже его уводили. Никаких слов, только глаза. Он их на всю жизнь так и запомнил…

Вышел после лагеря - и в дальний путь, на долгие года. Хабаровск был ему заказан. И пошло-поехало: Абакан, Нижний Тагил… Там только в театр устроился, газета его снимок с доброй заметкой написала, его в органы: режим нарушаете, дорогой вы наш Образцов… Почему Образцов? А он им с детства бредил, и кукольником хотел стать. И стал потом. Первые вещи Носова, кстати, ставил. Есть личные автографы. И Маяковского, и всю пушкиниану. Хотелось сказки, чтобы все это закончилось разом и наступила новая жизнь.

Я его как-то спросила, а где его застало известие о смерти Сталина? И вдруг слезу сронил… Безо всякого ерничества спросила, про слезу. В Таласе, есть такое местечко в Киргизии. В горах, просто так не добраться. Это было очередное место его ссылки. Аул, тополя пирамидальные, собаки воют, и посреди стоит Дом культуры, из самана. Туда и собрались, как узнали. “Слез не было. Кто верующий был, тот молился, что тирана бог забрал. А мы приняли водки. Молча…”

Наивный, он тогда бросился бомбардировать Москву, чтобы его вызвали в Кремль и объяснили, за что он был арестован. И про отца всю правду раскрыли. И Маленкову писал, и товарищу Хрущеву… Я изучаю внимательно ленинское учение, анализирую мысли вождя и не могу уяснить, в чем же я враг народа… Господи, до чего ж надо было довести людей, чтобы молодой парень, каким был тогда Валентин Дмитриевич, умолял Хрущева: вызовите меня в Москву, поговорите по душам или пошлите мне смерть. А ему было тогда всего двадцать восемь: ни семьи, ни возможности учиться, работать, где хочется, жить не как изгой. И - весть из дома, что из жизни ушла его мама, Анна Николаевна. Прекрасно образованная, интеллигентная женщина, изгнанная из школы и не выдержавшая всех тягот и одиночества. Пошлите мне смерть…

…Я это знаю точно. Не будь ему послано небом таких испытаний, не вышло бы из него того человека, утрата которого многими сегодня воспринимается как потеря не только глубоко личная. Он ведь был фигурой серьезной, как бы кому ни хотелось припомнить ему мелкие грешки. “Мемориал” осиротел. И люди растерялись. Потому что - кто такой был для них Куликов? Человек прямой, азартный, не боящийся сказать власти, что она не права. Который мог выслушать любого и завязать нужные контакты, и помочь, и разъяснить. И на равных говорить с компетентными юристами в том же Конституционном суде. Когда решался вопрос о признании «враженят» не категорией пострадавших, а именно - жертвами политических репрессий. Тысячи людей только за одно это должны быть Куликову благодарны. Как и за признание бывших “врагов народа” категорией тружеников тыла, что случилось в канун 50-летия Победы, и в этом был его голос. А для наших стариков это была победа моральная: наконец-то родина признала, что был в общей победе и их вклад. Всего-то через полвека…

Когда ему сказали, что остались не просто недели, д н и… И сказали как-то без подготовки… Может, полагали, что он и так обо всем догадывается… Но грубо все это получилось в итоге, и он, дождавшись, когда останется в палате один, стал кричать. И Александра побоялась зайти. Стояла и слушала, как он повторял только одно: еще бы месяц, я бы успел, успел… Что не успел? Думцы ведь очередной подарок преподнесли: не только Москву от всех обязанностей перед репрессированными освободили, по выплатам льгот и компенсаций, сбросили это все на местную власть, но даже из текста этого скандального законопроекта убрали само понятие морального долга государства перед этой категорией. Вот он про письмо и говорил. Что не написал президенту, не успел все высказать… Успел. Вернее, успели. Правление «Мемориала» в понедельник отправило депешу в Москву. В куликовском духе. Как он это всегда умел.

Ирина Полникова

Источник: Молодой Дальневосточник