Прощание Славянки

Когда возвращаешься в родной город (даже после непродолжительного отсутствия в нем), понимаешь, что что-то неуловимо изменилось, хотя не изменилось НИ-ЧЕ-ГО

Странно ловить себя на мысли, что чувствуешь и примеряешься к образу расслабленного туриста, никуда не спешащего. Лениво дивящегося прохожим. Твоим, местным, аборигенам. Такое хорошее притворство - будто оказался на малой Родине после долгой-предолгой разлуки.

И вот я понимаю, что я влюбился во Владивосток… Ну, так бывает. Хотя… Да нет, все правильно - так оно и бывает. Когда ТЫ ОЧЕНЬ ХОЧЕШЬ влюбиться, ты и влюбляешься. Разве нет?

Если бы ОНА была ТАМ…

Почти сутки в поезде и всего три часа в трех шагах от Тихого океана… Улицы - как живые картинки из книжек Катаева. Набережная, Первая Морская, Береговая, Фокина, Светланская… «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом».

Настоящий портовый город. Дома на сопках - адаптированные «ласточкины гнезда».

Никите Хрущеву побольше имперского пафоса и за его сакраментальным «нашим Сан-Франциско» угадывались бы настоящие огни большого города. Миф, еще один миф - все там в порядке. И с водой, и со светом. Все выходные крутил песенку Ивана Панфилова про «Луч»-чемпион», хотя еще позавчера заряжал на восьмом секторе «Динамо» кричалки вроде «Хабаровск - столица Дальнего Востока»… и вот ведь. Ишь ты… О как…

Владивостокская булка хлеба не черствеет уже пятый день.

Потом мне рассказали, что лягушки-путешественницы - самые счастливые и прекрасные создания. Что с этим спорить, это как аксиома, не требующая доказательств. Еще древние греки говорили, кажется, что плавать (в их понимании, страны тысячи островов в Эгейском, Адриатическом и Средиземном морях, означало «путешествовать») - необходимо. А жить - нет, не так уж. Необходимо то есть.

Путешествие к Светланской улице - всегда - приятное добавление к суровому Муравьево-Амурскому однообразию. Там уже в апреле зацветают нарциссы, а трамваи за три рубля позволяют чувствовать себя сквалыгой и богачом одновременно.

Там нет грязных сухопутных солдат. Матросы с белоснежными воротничками и вычищенными до черноты вороньего крыла брюками заставляют сомневаться в своей ориентации. А столетние кирпичи из сомнительных двориков забрасывают щемящее чувство восторга от старины и предвкушения - сейчас я услышу звуки цокающих лошадиных подков и увижу настоящих белогвардейских генералов.

И холмы, и холмы, и горочки…

Последнюю стопку водки около ж.-д. вокзала (где до моря - один пролет виадука) пил молча. До поезда оставалось чуть больше получаса.

Салаты, настоящие морские салаты. Дары моря. Селедка под шубой, кальмары и гребешки, да любые глубоководные деликатесы - там, в привокзальном безымянном кабаке, уж, конечно, более чем уместные, чем в любом из суши-баров здесь. На большой, так сказать, земле. А водка родная. Черная смородина. Барон Корф. Прощание славянки.

Ну влюбился и влюбился. Не в первый и не в последний раз она у меня такая. Безответная. Тем более что никто никому ничего не должен.

P. S. Нам фундамент дома покрасили. И дверь железную на подъезде. А к трафарету Че Гевары на лестничной площадке пририсовали рога… Вот, оказывается, что изменилось. И еще интересно мне: когда вырвут с мясом новый линолеум в лифте, через сколько дней?

Максим Фалилеев

Источник: Молодой Дальневосточник