И рушник вышиваный на счастье, на горе дала…

Ростислава Федосеевича Чайку я знаю с тех первых дней, как начал создаваться в Хабаровске городской “Мемориал”. Его судьба типична для “врагов народа”. Арестовали в шестнадцать лет “за контрреволюционную переписку” с родным дедом, реабилитировали - за отсутствием состава преступления в возрасте пятидесяти восьми.

По природной своей деликатности он ни разу не рассказывал о своей наполовину уничтоженной семье. А тут - такой повод: 8 марта его маме Антонине Михайловне исполняется 96 лет. “Хотелось бы, - написал мне Ростислав Федосеевич, - предложить вам воспоминания моей матери, записанные мною с ее слов о прожитой нелегкой жизни”.

…Весь наш род - как по мужу, так и по отцу - потомственные хлеборобы, корнями осевшие в селе Торчин на Волынщине. Это Западная Украина.

И весь наш грех состоял в том, что мы имели в собственности 8 гектаров земли: часть досталась в наследство, часть - заработали потом и кровью. Конечно, как во всех зажиточных дворах, к которым позже приклеилось слово “кулацкий”, у нас была масса разной живности. Крутились от зари до зари. И с каждым годом хозяйство наше крепло.

Жили тихо и мирно. Но пришла осень 1939 года, и на улице нашего села появилась первая колонна советских танков - так для нас вступал в силу сговор Молотова - Риббентропа о разделе сфер влияния между Германией и СССР. Произошло так называемое “объединение западных областей Украины по просьбе жителей” в единую УССР.

С первых же дней “объединения” начал набирать обороты маховик репрессий против “кулаков”. Первым арестовали моего младшего брата Степана. “За антисоветскую пропаганду” его забрали прямо с гимназической скамьи, в Луцке. Следом забрали за якобы неуплату кулацкого налога моего отца Михаила.

Оба погибли в концлагерях: брат в Оймяконе, отец и по сей день неизвестно где. Надежно “упрятали”.

Но это - были только первые жертвы нашей семьи. Затем пришел черед брата моего мужа - Константина и моего свекра Федора, за то, что в их доме легально собирались активисты (всего-навсего!) местного историко-просветительского украинского центра.

Кстати, оба сидели в Луцке, ожидая приговора, где их и застала новая беда.

…Это случилось накануне немецкой оккупации Луцка. Вывезти всех заключенных при отступлении, видно, не входило в планы Красной Армии. И было решено всех уничтожить. На тот момент в тюрьме содержалось больше 3 тысяч человек.

Вначале стреляли по одному, и об этом рассказал мне мой свекор Федор, чудом спасшийся в расстрельной мясорубке. Затем стали выводить во внутренний двор группами. Но и тут не успевали со сроками: немец напирал, а привычная технология уничтожения людей, видно, не срабатывала. Тогда сталинские палачи всех оставшихся просто добили из установленных на крыше тюрьмы пулеметов и забросали гранатами. Весть о расправе мгновенно облетела округу, и ринувшиеся на поиск своих родных люди застали во дворе тюрьмы несколько братских могил.

Их “устроили” уже немцы и продемонстрировали оккупированному населению. В одной из этих могил остался лежать и наш Константин.

В 1944 году была восстановлена Советская власть, и весь украинский народ, переживший оккупацию, попал в разряд неблагонадежных. Над всеми практически навис приказ от 22 июня 1944 года, изданный наркоматом обороны, заверенный Берия и маршалом Жуковым, согласно которому под выселение в отдаленные районы Союза ССР подпадала практически каждая уцелевшая под фашистами семья. Стало привычным видеть обозы повозок со ссыльными, которых загружали в товарняки, отправляя в “отдаленные районы”. На одной из таких повозок на спецпоселение в Кировскую область следовала и семья моего 70-летнего свекра Федора.

Теперь ему предстояла другая тюрьма. Мой старший сын Ростислав был его любимым внуком и пострадал за верность деду. Он, понимая, что старик ни в чем не виноват, писал ему на чужбину ободрительные письма. Конечно же, эти письма до деда в Кировскую область не дошли, они нашли другого адресата: НКВД.

Десять лет лишения свободы без права возвращения в родные места получил за свой почтовый “роман” 16-летний Ростислав. Прошел все круги ада, сократив свой срок ударным трудом на стройках народного хозяйства: за его плечами остались Волго-Донской канал, КуйбышевГЭСстрой, лагеря Казахстана. В сентябре 1950 года нас выслали на Дальний Восток: меня, мужа Феодосия, младшего брата Ростислава - Ярослава и четырехлетнюю Олю, дочь. Произошло все очень просто. Однажды к дому подъехала повозка, и представитель сельсовета объявил, что наша семья на основании постановления Особого Совещания МГБ подлежит выселению. И что “карета подана”. Хотя морально мы к тому готовились, собраться - с мыслями и с вещами - было трудно. Помню, что в дорогу из самого ценного мы взяли две иконы, доставшиеся нам по наследству от родителей, да самотканные льняные рушники. Все остальное оставили на разграбление.

А через месяц, на станции Вяземская, нас уже разбирали, как живой товар, по местным леспромхозам. Так мы попали на один из заготовительных пунктов с красивым названием Викторов Ключ. В неустроенном бараке, через крышу которого просматривались звезды, надо было вступать в зиму. На помощь не надеялись. Надо было выживать, но прежде давать проценты.

Справились. И так еще не раз мы ценой огромных усилий налаживали дом, хозяйство, закладывали сад - в этом нам помогали те самые иконы под рушниками, которые всегда были с нами. Они оберегали нас, напоминали о родном Торчине. Они “вернули” живым после всех лагерей и Ростислава.

Только в 1953 году вся наша семья наконец собралась вместе, но уже не в Викторовом Ключе, где мы только что обустроились и чего, видно, нельзя было простить, а на участке Южный того же леспромхоза. Где опять корчевали и отстраивались с нуля. Я помню, как мы дежурили на узкоколейке, чтобы не пропустить приезд сына. И когда мы наконец-то дождались того заветного паровоза и сын с тощим деревянным чемоданчиком спрыгнул на землю, высоченный и совсем уже взрослый, радость, слезы, горе - все слилось в один миг торжества. Мы выжили! Выжили всей семьей. И даже на праздничный стол, как привет с далекой Украины, испекли любимые драники.

…Только через пять лет мы стали “паспортными”, а вот реабилитации пришлось дожидаться еще полжизни.

Вот и вышло, что власти хватило двух часов, чтобы сделать из нас врагов народа, опасный элемент, и полвека ушло у нас на то, чтобы вернуть себе право жить, не озираясь на кулацкую кличку.

Все мои дети со временем стали хорошими людьми, выучились в вузах, обзавелись домом и дачами, где обязательно растет вишня. Конечно, не наша, западная, но все равно прекрасная, дальневосточная. Со временем перебрались в Хабаровск и мы с дедом, купили усадьбу, заложили сад - видно, не вытравлена в нас эта “кулацкая” жила - жить красиво. И когда я слышу сегодня, что кто-то разваливает колхозы, а на селе - голод и безработица, не могу понять эти стоны. Чтобы голодать - на земле… Чушь. Работать надо.

Подготовила

Ирина Полникова

Источник: Молодой Дальневосточник